Стиль перевода прозы Гранта Матевосяна

Стилистические особенности прозы Гранта Матевосяна и способы их перевода на русский язык на примере повести «Начало»

Ноябрь, 1982 г.

Творчество Гранта Матевосяна хорошо известно широкому советскому читателю. Его проза органично вошла в современный литературный процесс нашей страны, заняла подобающее ей место в многонациональной литературе СССР. Значительна роль произведений Матевосяна в развитии и формировании современной армянской прозы.

Общность, связь между всеми произведениями характеризует прозу Матевосяна. Это прежде всего общность места действия, или родины всех его героев—села Цмакут, в котором и происходят все описанные автором события, а также общность одних и тех же героев, которые переходят из произведения в произведение. Внутренняя же, глубинная связь между произведениями основывается на обыгрывании взаимоотношений одних и тех же героев для решения конкретных идейных задач в различных произведениях, которые каждый раз по новому, с неожиданной стороны раскрывают образы героев и окружающий их мир, сообщая в конечном счёте малым или средним литературным формам широту романного охвата.

Повесть «Начало» занимает особое место в ряду его произведений, т.к. в этой повести писатель окончательно отказался от элементов публицистической стилистики, приводивших ранее к излишней конкретизации, отсюда и сужению драматургического конфликта. Здесь писатель стремится более широко, при помощи литературных обобщений подводить читателя к восприятию преподносимых идей. Отточены мотивировки отношения к происходящему у главного героя повести—мальчика 13-и лет по имени Араик Карян. Автор глубоко проникает во внутренний мир своего героя, и в нить повествования вплетается мысленный монолог Араика, настолько ёмкий, широко охватывающий маленький цмакутский мир и взаимоотношения его жителей, настолько важный и нужный для развития идей, что не удивительно, что иногда автор переходит с третьего на первое лицо, полностью сливаясь со своим героем. В других же случаях, наоборот, к объективному взгляду на происходящее и к отношению мальчика прибавляется собственное отношение автора, очень чётко выраженное метким эпитетом, неожиданным сравнением, вклинившимся в диалог героев междометием и другими средствами.

В развитие действия крепко вплетён внутренний монолог, являющийся ассоциативной цепью мыслей, воспоминаний, оценок, чувств, возникающих у мальчика параллельно действию. Это усложняет авторский стиль, придаёт ему, кроме синтаксической сложности, неоднозначность, глубину, подтекстность.

И в читательском сознании постепенно складывается образ мальчика: сложный, противоречивый образ тринадцатилетнего парнишки, с тринадцатилетним восприятием мира, с ростками вдруг просачивающейся мужской натуры, но вообще-то, в глазах окружающих—обыкновенного, даже наивного, ничем не примечательного, подверженного частым насмешкам друзей и взрослых косого мальчугана, одного из сыновей всем известного косого Егиша; а перед читателем, параллельно раскрытию внутреннего мира героя, возникает человек со сложнейшим, полностью сложившимся, даже чересчур эмоциональным, можно сказать - экзальтированным, более чем взрослым восприятием мира, способностью логизации и оценки происходящего, с глубочайшим пониманием собственного отношения к окружающему. И вот это понимание, это знание разницы между ним и всеми остальными людьми, воспринимающееся им почти как разница между зрячим и слепыми—оно и является единственной, но достаточной основой подобного восприятия событий, которые с точки зрения остальных действующих лиц не содержат ничего драматического, тем более трагического. При всём при этом образ мальчика полностью реалистичен, и происходящие в повести события, более чем будничные, казалось бы, незначительные, тоже глубоко реалистичны. Однако эти события, воспринимающиеся читателем сквозь призму такого мальчика, приобретают дополнительную глубину и неоднозначность, что позволяет автору на внешне ограниченном и обыденном материале раскрывать важные проблемы и коллизии нашей действительности. Отсюда и огромное эмоциальное воздействие матевосяновской прозы.

Сплетение и контраст авторского «я» и «я» главного героя, доминанта внутреннего мира героя над внешним событийным рядом, ассоциативность построения внутреннего монолога, подтекстность любой по величине и занимаемому месту знаково-смысловой конструкции—всё это вместе обосновывает утверждение о сложности матевосяновской прозы. Одним из отличительных качеств этой сложности является крепчайшая подчинённость формы содержанию, настолько крепкая, что любой элемент, могущий быть причисленным к ряду элементов построения формы произведения, т.е. в конечном итоге не к компонентам идейного содержания, является таким же ёмким вместилищем его, как и совокупность подобных элементов, конкретно служащая именно этой цели—раскрытию идейного содержания[1].

Из всего вышесказанного ясно, насколько сложно осуществить высококачественный перевод прозы Матевосяна. Однако переводят его и издают много и часто, на разных языках, у нас в стране и за рубежом. Но, конечно, наиболее серьёзными остаются переводы на русский язык, созданные Анаит Баяндур[2]. Она перевела почти все произведения Гранта Матевосяна. На примере одного из этих переводов рассмотрим трудности, встающие перед переводчиком и способы, применённые им для их преодоления.

Один из важнейших лингвистических приёмов Матевосяна—словообразование. Специфика армянского языка позволяет с лёгкостью образовывать новые сложные слова из известных корней. Эту возможность Матевосян использует широко и удачно. В его произведениях часто можно встретить также употребление корня одной морфологической категории в роли другой, например—образование глаголов из существительных и прилагательных и наоборот. Все приёмы языкотворчества служат конкретным задачам: расширить синонимику, сделать возможным замену словосочетаний одним словом, то есть очень важным задачам, учитывая намеренную сложность стилистических конструкций в его прозе.

Примеры словообразования: բուղագոռ=рёв быка (зов) ср. с ցլականչ, լայնգավակ=широкозадая (кобыла), վիթխարիանալ=укрупняться и т.д.[3].

В третьем случае созданному слову соответствует широко распространённое русское, и в переводе трудностей не возникает. В первом же и втором случаях переводчик исходит из конкретного контекста и создаёт всего лишь смысловой эквивалент.

Особенностью прозы Матевосяна, кроме богатой синонимики и словообразования, является такая обычно нечасто присущая прозе черта, как аллитерация. В переводе, разумеется, это совершенно не отражается, т.к. переводчик придерживается принципа функциональности, а поиски звуковых форм неизбежно привели бы к искажению содержания.

Своеобразная особенность матевосяновского стиля—разнообразие приёмов повтора. Приведём конкретный пример: Դույլը այնտեղ չէր, ուր նիրհելիս էր եղել եղնիկների ընտանիքը` հայրը, մայրը և հորթուկ-տղան: Դույլը այդտեղ չէր: = Там, где спало семейство ланей—отец, мать и теленок-сын,—ведра не было. Ведра там не было[4].

Цель повторов фраз, сочетаний, несущих конкретное содержание—усиление их значения. В отдельных случаях, после сложно построенного, стилистически разветвлённого знакового комплекса—напоминание, возврат, несущий новое отношение к содержанию повтора. В случае же повторов отдельных слов, их вариаций (напр. hայր, մայր, հորթուկ-տղա, եղնիկների ընտանիք, եղն, եղնուհի... = отец, мать, телёнок-сын, семейство ланей, 3-й вариант отсутствует) отражено свободное употребление инвариантности, иногда сознательное пренебрежение ею. В русском тексте перевод вытекает, опять же, из понимания конкретной цели повтора в контексте содержания.

И третий тип—повтор образа, отношения, повтор, не oграниченный рамками абзаца или эпизода, могущий трижды, четырежды встретиться на протяжении повести, повтор, чей подтекст меняется при взаимодействии с контекстом эпизода или же благодаря синтаксическим, стилистическим перестановкам. Пример—образ чабана, разгоняющего рассвирепевшее от жажды стадо баранов. В одном месте главное—это отношение мальчика-армянина к чабану-турку, выражение их антогонизма, в другом—рассуждения о причинно-следственных связах в природе, выраженное поэтически и по-детски: почему дождь убежал из долины чабана и пролился над нашим лесом? В третьем случае—чувство родства к чабану-труженику, вообще к селу, к природе—при рассуждениях о причинах ухода односельчан в город, и т.д.

Усиление смыслового значения у Матевосяна часто достигается употреблением почти лишённых личностного отношения междометий типа ահա, այո, ոչ, в конструкциях типа Դա, այո, այդպես էլ լինելու էր или Նա, ոչ, չէր սխալվել. Отсутствие эквивалентов в русском языке заставляет искать выход в каждом конкретном случае: или отказ от междометия, или замена его соответствующим русским—«действительно, к сожалению»,—что приводит к локальному изменению контекста.

Язык Матевосяна прост, логичен при чтении вслух, несмотря на огромное количество сложнейших стилистических конструкций. Причина этого кроется в тенденции автора к слиянию армянского литературного и разговорного языков. Даже пунктуация служит выразительным средством, помогающим убеждать читателя достоверностью, привычностью логических связей языковых конструкций[5]. Русский перевод тяготеет к упрощению. Здесь стилистические построения большей частью реализуются фразами простых конструкций. То, что имеет значение для армянского текста—обогощение литературного языка многими элементами разговорного—своего рода новаторство в стилистике, пунктуации—совершенно не находит отображения в русском переводе. Да это и не нужно. Переводчик решает другие задачи: в какой-то мере отображает специфику армянской литературной стилистики, языковые, а также этнические черты. Простые фразы, от которых возрастает динамизм, и повторы, междометия, присущие Матевосяну, прибавляют воздействие тех неуловимых качеств, которые воспринимаются русским читателем как особенности чисто армянской прозы, а в отображении идей—чисто армянской действительности. Иногда переводчиком мастерски обыгрываются характерно матевосяновские, армянские стилистические обороты. Например: частое употребление существительных, образованных из глаголов в сложных метафорических конструкциях. В армянском языке очень развита синонимика подобных существительных (ср. գնացք, ընթացք, երթ, շարժում с русск. «движение, шествие, поход»: эти слова менее синонимичны в русском языке, чем в армянском). Матевосян часто употребляет метафоры типа «Мальчик скорчил гримасу и отбросил в сторону этот зов»=տղան ծամածռվեց ու ականջներից թոթափեց այդ կանչը, «Но всё было тихо, и железный клин задыхался в дереве, и вместе с ним задыхался мальчик»=Փայտը լուռ ու խուլ էր, փայտի մեջ խեղդվում էր սեպը, և սեպի հետ խեղդվում էր տղան[6]:

Слово կանչ легко воспринимается армянским читателем в контексте ականջներից թոթափել. Русский вариант по причине особенностей языка более силён, неожидан—«отбросил в сторону этот зов». Такой приём переводчика помогает лучше охарактеризовать и раскрыть для русского читателя стиль Матевосяна, причём в армянском тексте данная метафора не играет подобной роли. Ценна она только как метафора, тип же её не имеет характеризующего значения, для армянского языка он более обычен. Во втором же примере в переводе отпущена часть метафоры—Փայտը լուռ ու խուլ էր=Но всё было тихо, плюс слово «но», логизирующее, усиливающее связь с предшествующей фразой. И вторая, переведённая часть метафоры—«клин задыхался в дереве», не так действенна, как в первом примере—«отбросить зов», т.к. метафора с материальным, вещественным существительным более обычна, чем с абстрактным. В армянском же языке эта разница скрадывается. Можно сказать так: в русском языке существительное «зов» чаще употребляется в контексте, сохраняющем его абстрактное значение. В армянском же языке может восприниматься более конкретно, материально, смотря в каком контексте встречается. Благодаря этой особенности для русского читателя метафора в первом случае имеет характеризующее значение, именно как матевосяновский приём, во втором же, ослабленная к тому же половинчатым переводом, не имеет подобного значения. Во втором примере мы находим упрощение, адаптацию и логизацию. И это не исключительный случай. Уже сам выбранный метод стилистического отображения—замена сложных фраз более простыми, является одной из причин упрощения содержания. Часто конкретное содержание фразы сохраняется, но пропадает богатство подтекста. Иногда причина кроется в отсутствии эквивалентов в русском языке. Иногда же подтекст мельчает, когда переводчик в данной фразе уделяет внимание решению своих, чисто переводческих задач, например вместо эквивалентных слов употребляет характерное русское слово или выражение, чтобы усилить восприимчивость русского читателя.

Приведём лишь один случай пропажи подтекста: Կրակոց չի լինի, ծուխ չի լինի, նրանք միմյանց բան չեն ասի, նրանք միայն կնայեն ու գյուղավարի հանդարտ կթարթեն աչքները, բայց եղնիկներն այլևս չեն լինի: Эта фраза в русском варианте звучит так: «Выстрелов никто не услышит, дым от костра не поднимется в небо, никто ничего не скажет, никто ничего не сделает—они только поглядят, они только постоят тут, по-деревенски спокойно похлопают глазами, но лани больше в этом месте не появятся»[7]. Рассмотрим только соотношение выражений բայց եղնիկներն այլևս չեն լինի и «но лани больше в этом месте не появятся». Переводчик отразил более конкретное понимание следствия: после того, как придут люди, лани больше туда не придут. Армянское же выражение содержит подтекст: ланей больше не будет. Как не будет? Уйдут ли они, или их всё-таки убьют? Неважно, что выстрелов не услышат, можно убить и без выстрелов. В конце концов это остаётся чистым символом: куда приходит человек, там места нет животным. Пропажа подтекста в переводе сопровождается изложением (интерпретацией) недосказанного и смягчением смысла.

В других переведённых произведениях Матевосяна подобная ситуация встречается чаще. При переводе пропал подтекст. Чтоб в какой-то мере восполнить пробел, переводчик приводит далее выражения, иногда целые предложения, совершенно отсутствующие в оригинале[8].

Диалогам у Матевосяна отводится важная роль. В армянской прозе распространены два типа диалогов: бытовой, конкретный обмен информацией двух действующих лиц, не отягощённый идейной нагрузкой, или монологизированный диалог, где идейные задачи решаются в длинных монологах персонажа, второй же является статистом, подкидывающим наводящие фразы. Одна из причин подобного состояния диалогов—пропасть, лежащая между литературным армянским языком и разговорной речью. Результат—недостаточный динамизм диалогов и даже авторского текста, заледенелость грамматических форм, воспринимающаяся читателем как искусственность. Мы уже говорили о тенденции матевосяновского языка к слиянию литературно- и разговорно- языковых единиц. В диалоге чётче всего выражается стремление к пунктуации, используемой в соответствии с логикой и смыслом текста, а не «официальным каноном», к разговорным оборотам. Здесь важную роль играет также использование словарного фонда и стиля разговорного языка. Благодаря подобному комбинированию диалог становится психологически реалистичнее, динамичнее. И появляется возможность создать диалог, развивающий идейные задачи.

В матевосяновском диалоге можно различить три слоя содержания: 1. внешняя, бытовая перекидка фразами, отражающая мастерство автора, передающего этими близкими к бытовым стереотипам разговоров фразами содержание следующих двух слоёв: 2-го, характеризующего говорящего (пример—вся вторая композиционная часть повести «Начало»: ситуация пикника в садах деда Месропа, разговоры Месропа, Езека, драка мальчиков и т.д.), и 3-го-слоя, обобщающего идею произведения, важнейшего слоя, который в совокупности с остальными компонентами создаёт идейный базис прозы. Перевод диалога сохраняет все три слоя, но несколько изменяет их соотношение. Скрадывается значение двух последних слоёв. К тому же диалог в переводе имеет ещё одну важную функцию: употреблением слов типа «ара», «айта», «нани», а также синтаксическим манипулированием переводчик осуществляет экзотизацию языка[9]. Там, где позволяет контекст, переводчик осуществляет и обратный процесс—ввод чисто русских, национальных, привычных русскому читателю выражений и слов, как например «посиделки», «спасибочки», облегчающих восприятие текста.

При намеренно простом, неброском сюжете, композиция повести очень сложна. Перемещение или смещение эпизодов здесь невозможно. В то же время такая чёткая и определенная компоновка событий выстраивает идейно-художественную канву произведения. Русский вариант повести полностью придерживается композиции оригинала. И в этом его отличие от более ранних переводов произведений того же автора. Например, рассказа «Алхо», в переводе которого адаптация текста выражается элементарным, лишённым какого бы то ни было идейного оправдания сокращением фраз, абзацев, целых страниц. И, странное дело,—мы уже говорили об этом—тут же осуществляется объяснение подтекста, прибавляются новые, не существующие в оригинале фразы. Ясно, насколько теряется ценность подобного перевода. Очень просто причинами адаптации можно назвать трудности передачи текста с языка оригинала. Однако простое сравнение многих переведённых и непереведённых отрезков оригинала показывает, что принципиальных отличий ни в стилистике, ни в содержании нет: если одно переведено, значит можно перевести и всё остальное[10].

Тем более радостно в более поздней переводческой работе, каковой является повесть «Начало», увидеть преодоление этих недоработок. Именно в этой повести более или менее удачно разрешаются почти все трудности перевода Матевосяна, и, благодаря правильно выбранной идейной позиции переводчика, его художественно-эстетические концепции ярче всего отражаются в этом произведении. О признании и оценке переводов Анаит Баяндур свидетельствует большая популярность Гранта Матевосяна во всей нашей стране.

Несмотря на локальные смысловые изменения, неизбежно ограничивающие глубинные подтексты оригинала, и поэтому иногда сопровождающиеся логизацией, изложением недосказанного, видно, что идейные задачи подлинника до конца восприняты переводчиком и довольно полно реализованы им.

И хочется выразить надежду, что когда-нибудь, и это время не за горами, появится действительно совершенный перевод его произведений. Перевод, который будет иметь такое же сильное эмоциональное и идейное воздействие на читателя, как оригинал.

Список литературы.

На русском:

Матевосян, Грант:

«Избранное», М., 1980.Повесть «Начало» цитируется по этому изданию.

«Мы и наши горы», М., 1967.

«Хлеб и слово», М., 1974.

«Зеленая долина», М., 1981.

«Алхо», М., 1969, пер. А. Битова.

Левый, Иржи: «Искусство перевода».

Попович, Антон: «Проблемы художественного перевода».

Матевосян, Грант, Баяндур, Анаит: «О себе и друг о друге», Ереван, 1974, «Гркери ашхар», No. 4, стр. 3.

Битов, А.: «Пастораль, 20-й век», «Литературная газета», 1967, 28 июня.

Агабабян, С.; «Проблемы современной армянской прозы», «Дружба народов», 1967, No. 6, стр. 237-246.

Баблоян, В.: «Раздумья о земле», «Дружба народов», 1966, No. 7, стр. 278-280.

На армянском:

Մաթևոսյան, Հրանտ.

«Օգոստոս», Ե., 1967.

«Ծառերը», Ե., 1978. Повесть «Սկիզբը» цитируется по этому изданию.

«Մեր վազքը»., Ե., 1978.

Թամրազյան, Հր. «Իսկական գրողի ճանապարհը», «Գրական դիմանկարներ, հոդվածներ», Ե., 1975, էջ 154-165

Թոփչյան, Ստ. «Վերադարձ դեպի անձավները», Ե., 1969

[1] Лучшим примером взаимовлияния и слияния содержания и формы, выражения подтекста через форму, вообще оформления прозы может служить заключительный эпизод повести «Начало». См. стр. 295 арм. сб. и стр. 333 «Избранного».

[2] Только два рассказа переведены Андреем Битовым. В данной работе не рассматриваются (см. список литературы).

[3] А также: ծղրտան հիացմունք, կիսաճաղատ, կուլգնացած աչքեր, ծուղրուղուեց, շաշահպարտ, ուղիղաչք, սվաղահոտ(переведено как: = визгливое восхищение, сильно лысый, закатив глаза, подал голос петух, вот ещё сумасшедший, прямоглазный-не косой, благоухало известью и замаской)... См. 1-й арм. сб., стр. 220-230 («Избранное», стр. 240-248).

[4] См. также хотя бы разговор о цебо с младшим братом (арм. сб. стр. 257, «Избранное», стр. 304). Примеров очень много; функциональные повторы слов, выражений, образов встречаются на каждом шагу и большей частью реализуются в переводе.

[5]См., например, арм. сб., стр. 264-265 (ср. с русск. вар.: «Избранное», стр. 310: այո=ну да). Употребление подобных междометий имеет место очень часто, это характерная черта. Как пример выразительной авторской, а не традиционно-нормативной пунктуации можно рассматривать любой диалог, а также, очень часто, и авторскую речь, особенно там, где вклинивается внутренний монолог и возникает эмоциональная нагрузка.

[6] Язык Матевосяна очень метафоричен. Примеров—великое множество. См. хотя бы каждую стр. повести «Начало». Типы метафор очень разнообразны, но употребление абстрактных существительных в  метафорических конструкциях особенно характерно. Их реализация в переводе может быть полностью рассмотрена лишь при статистическом сравнении. См. также примечание 9.

[7] Вот ешё один из множества примеров пропажи подтекста. Всё решает одно-единственное слово: см. арм. сб., стр. 153, 1-й абзац («Избранное», стр.386).

[8] См. примечание 10.

[9] Примеры непереведённого употребления слов с целью экзотизации: чабан, урур=коршун,  ахчи—обращение к женщине, вуй, вуей—восклицания. Особенно сильно экзотизация воздействует, хоть и не выражается чем-нибудь «экзотичным» конкретно, в примерах сохранения метафорических конструкций с абстрактными существительными (выше мы их уже обсудили на примере слова «зов»). Это выразительное средство очень распространено в армянской литературе вообще и у Матевосяна в частности, и на русского читателя воздействует как средство чисто армянской (или восточной?) стилизации, так как русский язык по своей специфике не имеет подобных широчайших возможностей для создания метафор этого типа.

[10] В остальных переводах тоже можно найти много подобных примеров, но рассказ «Алхо» пострадал особенно. Ср. особенно перевод стр. 204-214 (1-й арм. сб.) = стр. 232-235 («Избранное»).

23:08 Апрель 15, 2019