Инфокранчер, или тупиковая ветвь?

... И здесь необходимо поспорить с Сартром, - сказал профессор, усмехаясь, - ибо Сартр (в «Что такое литература») считает, что проза и другие тексты в принципе отличны от поэзии, музыки и изоискусства по своей семиотике. Проза, по его мнению, находится по ту сторону слов, около объекта. А эти названные—здесь, около слов, красок, звуков. Их, по его мнению, не расшифровать, чтО они имеют в виду. Если рисуют дом—то как бы его (вос) создают. Он как бы есть и его как бы нет. А когда я говорю «дом», разве ж я его не воссоздаю?, просто вопрос—где!)). Почему Сартр не прав? Потому что кажется целесообразным предположить, что теория семиотики—едина, теория знакового отражения и оформления—едина, и мы имеем дело с единым процессом, просто с разными его проявлениями. Потому что лёгкость отнесения слова к его значению—уже установлено—есть фикция, т.е. когда мы говорим «дом», каждый из нас в уме видит разные дома. И их можно описывать бесконечно. Также, когда мы видим «Гернику», каждый из нас видит разное «страдание». И его может описывать бесконечно и разными словами. И когда мы говорим «кто там шагает правой? Левой, левой, левой!», каждый из нас слышит разный контекст мира, создаваемого этими словами. И когда мы слышим 40-ю симфонию Моцарта, каждый из нас переживает её «содержание» по-разному. Это именно фОрма этих явлений, произведений, включая слово «дом», что держит нашу общность, а не содержание, в котором, однако, тоже есть общее, только оно определяется нашей с другим интерлокютором общностью культуры: чем наши культуры ближе друг к другу, тем ближе и общность того содержания, которое мы «видим» или «слышим» за такими простыми или сложными знаками языка, изоискусства, музыки[1].

- А что же такое, тогда, «значение»?

- Это просто удобное внешнее, овнешвняющее среднее между всеми смыслами. Об этом Бахтин говорил хорошо в своей волошиновской книжке про языкознание. Значение—мёртвые смыслы. Они должны быть поставлены в контекст, чтобы зазвучать, расцвесть всеми цветами радуги. Лучшие словари дают много значений. Также, как форма слов есть общность, также и внутри содержания—тех образов, что каждый из нас представляет под этими словами—есть держатели, «скрепы», которые более общи, чем то, что совершенно различно для каждого. К примеру, при слове «дом» все увидят разное, но большинство увидит что-то с крышей. Можно сказать, что вот этот «внутренний» уровень общности и есть значение. Т.е. можно сказать, что частичное значение слова «дом»--это «что-то с крышей».

- Но если не будет значений, разве ж можно будет придать слову смысл?

- О да. Смысл зависит от контекста. Если слово много раз используется в данном смысле, то в словаре оно отражается в усреднённом значении, как можно больше соответствующим большинству этих смыслов[2]. Употребление слова зависит от его связи со смыслом в первую очередь, употребляется форма слова, и она ставится в то место, где его смысл говорящему необходим[3], ну, а если он ещё и значение его учитывает при этом, то это от желания быть легко и быстро понятым, быть не очень зависимым от конекста... Вспомним расказ «Штуковина» Брэдбери... Но чем дальше от конкретого контекста уходит говорящий, тем его речь больше становится властной, официальной, официозной, терминологизированной, плакатной, слоганной, и проигрывает в непосредственности, в интимности и фамильярности... Вместо смыслов он использует значения... Именно поэтому говорят, что, пока любящие супруги не нашли уменьшительных имён друг для друга, они ещё не совсем смыклись...

99

- Всё, что отличает человека, это смысл, - продолжил профессор, усмехаясь. – Не будем спорить, чтО это такое. Согласимся, что иногда он есть, и что именно на нём—или на нашем предположении о том, каков он—основываются наше поведение, наша жизнь и так далее. К примеру, мы желаем поесть. Зачем? Чтобы жить дальше. Это—смысл, а также цель и содержание и многое другое нашего желания. Притом заметьте, мы делаем это—желаем поесть—одновременно сознательно и бессознательно, в какой-то части сознательно, в какой-то без. А зачем жить дальше? А чтобы добиваться других целей, к примеру—жить спокойно или жить интересно. Таковы смыслы. Глупость, что смысла жизни нет. Смыслы—есть. И их очень много. И вся наша жизнь—это смыслы.

И вот, как вы понимаете, именно смыслы-то и невозможно было найти путём обычного интернет поиска. Т.е. вы задаёте слово или выражение, и всё, что к нему относится и содержится в интернете, поисковик выводит вам на экран. Но это—внешняя форма слова, которая соотносится с внешней формой его же в других местах интернета, и поэтому поиск срабатывает. Но чтобы понять, чтО там под этим словом—вам надо вчитаться. Всмотреться. Начать изучать этот довольно случайный—и одновременно неслучайный—контент, который вылез у вас под нос.

А ведь самая большая проблема мира именно в том, что контента слишком много. Как в нём разобраться? Много—и в то же время—недостаточно! И что делает это наличие бесконечно многого с нами? Мы, естественно, создаём какие-то механизмы, чтобы с ним справляться. Ну, к примеру, мы—те из нас, кто амбициозен—учатся очень быстро сканировать информацию. Другие, наоборот, от неё экранируются. Не хотят знать, и всё! Или один и тот же человек делает и то, и то. В то, что ему нужно, он углубляется, то, что, ему кажется, не нужно—он отстраняет. В принципе, люди это делали всегда. Тут произошёл, казалось бы, только количественный рост.

Но мы знаем, что количество переходит в какое-то качество. А в какое—мы не знаем, не имеем ещё точных понятий, чтобы это передать. Пытаемся оперировать приблизительными понятиями—«письменный век ушёл», «дигитальный век пришёл», «клиповое сознание», «книг не читают» и т.д. Но мы знаем, что происходят качественные изменения. Мы видим только их очень отдалённую поверхность, или их тени, как сказал бы мёртвый философ. Самое парадоксальное—что мы сами эти изменения творим, ведь не кто иной, как мы, через науку и технологии, развиваем это изменение! Но мы не можем разобраться в последствиях наших же собственных изобретений. Полвека назад мы так же рассуждали о ядерной энергии. Не совсем разобрались, но как-то отошли. И теперь пытаемся придумать какие-то «правила большого пальца», типа «мы учимся ориентироваться в неписьменных семиотиках», или «дети очень быстро усваивают компьютер», и так далее.

Главная проблема—ещё одно «правило большого пальца»--что мы испытываем фрустрацию от последствий и от того поворота, который происходит на наших глазах. И всё время промахиваемся, пытаясь понять, в чём же проблема. Главная проблема, итак—невозможность, или трудность, сформулировать главную проблему. Нам кажется, что то, что люди стали меньше читать книг—это плохо. А что значит читать книги? Значит ли это художественные только? Потому что учебники и научные, популярные и т.д. материалы люди читают всё больше. Может, в электронном виде. Они читают журналы, газеты, вывески, гиды, инструкции и вообще читают бесконечный интернет, включая имейлы, которые они получают.  И—пишут.

Где-то лет пятьдесят назад считалось, что эпистолярный жанр уходит в прошлое. Люди очень жалели, переживали. Почта писем—улиточная, внешняя—пережила кризис. Но теперь никто уже об этом не говорит. Ведь даже улитке понятно, что люди стали писать имейлы, статусы в фейсбук и т.д. в намного бОльшем количестве, чем когда-либо ранее.

Фрустрированы писатели—их не читают, читают не так, как раньше, или, когда читают, реагируют не так, как раньше. Есть некое удивительное несоответствие между тем, каким массовым является фильмосмотрение по сравнению с тем, каким немассовым является прочтение книги, если мы имеем в виду, что книгу—и притом художественную или какую другую трудную, толстую—добровольно, не для прямой пользы, а ради удовольствия—необходимо прочесть от корки до корки. И даже не необходимо запомнить, ибо толстые детективы, увлёкшись, всё ещё иногда читают массово. А затем забывают прочтённое. Но ненадолго. Если начнут перечитывать, тут же вспомнят, чем заканчивается, и чаще всего забросят. А может—нет. А фильмы смотрят. От корки до корки. Даже дурацкие. И иногда неоднократно. Хотя тоже не обязательно. И иногда дурацкие становятся долгосмотряемыми. И перестают быть дурацкими. И это при том, что и там, и там есть эта проблема устареваемости, которая лишает произведение психологической достоверности: и фильм, и книга, где нет мобильных телефонов и поэтому люди не встречаются, разминаются, могут показаться несерьёзными, винтажными, и именно поэтому могут оказаться не использованными.

То же, что оседает, как классика, покрывается глянцем, как некоторые это называют, т.е. мы, которые ещё обращаемся к этим произведениям, делаем допущение на условность. И, конечно, модернизация—римейки всякие, включая пьес и т.д.—тоже может использоваться, чтоб избежать хотя бы этого устаревания. Так же, как жанр архаизации.

Обратим внимание, чтО не требует такой уж модернизации? То, в чём много смыслов, смыслы выкристаллизовались до уровня символов, но остаются живыми, и мало технологической мишуры. Как «Метаморфоза». Как «Гамлет». В них нет фактически никаких элементов, которые бы потребовали технологического апгрейда. «Гамлет» условен, но и локализован. В чём он локализован? В Дании времён Гамлета? В Англии времён Шейскпира? Нет, конечно. Он условен и для той, и для другой эпохи. Он локализован в последних приблизительно двадцати веках истории человечества. Причём он даже в религиях не локализован. Или в географии. Он мог бы происходить в античные времена, происходит в сердневековье, и в принципе, с очень малыми изменениями, мог бы произойти и сегодня. Даже Библия нечасто так локализована.

И произведения, которые выдерживают этот тест—редки. Они полны смысла, хотя часто мы говорим, что они полны символизма, или символики. Или что они архетипичны. А на самом деле они полны смысла. Они завораживают своей интеллектуальностью, хотя внешне не обязательно должны быть интеллектуальны, могут быть и очень даже красочны. Выдерживает ли такой тест «Ануш»? Не знаю. Но некоторые случаи армянской поэзии—выдерживают. Хотя их и не надо обязательно дочитывать до конца. Также, как «Восемь с половиной» и «Амаркорд» или даже «Цвет граната», который многие не считают чем-либо особо интеллектуальным.

В то же время, для того, чтобы ими заворожиться, необходима определённая культура, т.е. определённые предыдущие слои предпочтений, основанные на восприятии и отложении в мозгу определённой информации.

Но тут нас могут закритиковать за то, что мы фактически перешли к другому вопросу—к оправданию культуры. Что, мол, несмотря на прогресс и изменения, гениальное отложится и останется. Что просто количество информации возросло, а качественная её часть отложится, оценится, и сверху вниз, с будущего в прошлое она будет видна. Что вполне вероятно, что так и будет. И опера не умерла, и можно предположить гениальные оперы и сейчас, просто в новых формах и видах, и можно предположить также и разногласия по поводу гениальности того или иного произведения. Ведь даже Моцарт не всем нравится, или даже Пушкин, или хотя бы не всё, что они создали. Или даже нравится, и они признаются гениями, но при выборе между конкретными их произведениями и другими инфосгустками многие предпочтут другое, по многим причинам. Преходящим (скажем, настроение) и не очень.

Ведь во времена Шейкспира «Гамлет» не читали. И сейчас на своём родном языке он может восприниматься затруднённо. И нужны были великие переводы. Т.е. «Гамлет» поменял инфоформы, может, не так часто, как хотелось бы играющимся с ним, он всё же толстым не станет, что ни говори, или вернее, даже если он толст, не это будет всё же главной причиной его трагедии, что бы ни говорил тот актёр-толстяк. Женщиной тоже можно попробовать... Говорят, уже тоже пробовали... Чёрный Христос—вообще не проблема, а тем более Гамлет... Нечасто он меняет свои инфоформы и смыслы, и не очень меняет. Но меняет. Иногда. И так далее.

Вернёмся, однако, к нашим проблемам. Итак, когда фильмы появились, книгам уже стало обидно. Однако фильмы появились и покорили мир. (Для простоты пропускаем телевизор) Затем пришёл интернет. Жанры смешиваются, возникают новые, знаковые системы смешиваются. Но единственной проблемой мира и человечества остаётся проблема ориентации в количестве. Ориентации в знаковых продуктах—в смысле—получения пользы от их возросшего количества, сравнимой с пользой, получаемой в «предыдущие эпохи» от знаковых продуктов (доступных, кстати, только обеспеченным слоям).

Причём многие виды пользы как раз и возможно стало получать. Конкретное знание, конкретные рекомендации, рецепты, связь между людьми.

А вот хочется пользы смысловой. Всё, что вверху было перечислено—тоже, несмоненно, смысловая польза. И всё же нет пользы смысловой, пользы удобства смысла.

Ведь предполагается, что информация, её смысл помогают человеку ориентироваться, жить, достигать целей. И они и правда помогают. Однако он фрустрирован, так как смыслов, информации слишком много. Пророков много, а бога нет. И ему начинает казаться, что ни один из них уже и не станет им. И более того, ему кажется, что именно их несметное количество и зароет под собой возможность бога.

Бог тут—это возможность через знаковый продукт понять, сделать полный цикл, понять весь большой смысл, интегративный, целостный, своей жизни в данном мире здесь и сейчас. Восстановить целостность бытия ускользающую. Ускользающую постоянно. Как-то Пушкин и Кафка и Шейкспир и другие это помогали делать, кажется ему, человеку этому, в другие, предыдущие эпохи. А теперь—кое-кто может до них и не добраться. Не узнать об их существовании. Не успеть до них дорыться. Копаясь в могилах бесконечных информаций. И ещё хуже, если этот кое-кто—общественно-важен. Принимает решения, касающиеся других. То есть тут не только общая польза, общий язык распадаются, но и нишируются элиты, общее общственное мнение, уже нет одной элиты в обществе, чьи критерии—искренне или лицемерно—принимаются как лидерские. У тебя—своя компания, у меня—своя. У меня—Толстой, Достоевский, Чехов, у тебя—Грозный, Сталин, Путин (говорят публицисты в эти дни).

Как в американском магазине музыки в глубинке, где есть всё, кроме Моцарта. Вот нет и всё! Но теперь нет больше магазинов музыки в глубинке—везде есть центровые интернет магазины, и вся музыка там «унутре», причём по большей части в свободном доступе. Остаётся только как-то направить людей на Моцарта... А как направить? И, что же, всё остальное не слушать, отбросить, как мусор? И как выбрать, отобрать, огласить «весь список»?

Информации больше (много, много больше), чем смыслов, из неё вычленяемых, потенциально нужных человеку. И смыслов много, много больше—не покрытых информацией, не сформулированных эксплицитно.

Если найти правильную аналогию, то эту фрустрацию можно и как-то сформулировать. Может, аналогия с сундучком с золотыми монетами на необитаемом острове Робинзона? Но я всегда удивлялся, что ему казалось, что они не нужны. Их можно было расплавить и явно употребить на что-то полезное. Наконец, их можно было хранить и, если спасёшься, использовать уже среди людей. Вот если бы сундучок был полон бумажных денег, которые могли бы отсыреть и испортиться, тогда да. Хотя и их можно было бы использовать с умом.

Но предположим, фрустрация именно из-за этого: слишком много информации, непонятно,  как успеть её переварить, её смыслы вычленить, употребить себе на пользу. И направление непонятно, куда двигаться, выбирая, чтО осмыслять, а чтО нет. И непонятно количество сил, необходимых на это выделить.

Но предположим, интернета нет. Человек может посмотреть в окно и увидеть двор. И задуматься о нём. Затем оглядеть дерево. И подумать о нём. Затем задуматься о каждой отдельной ветви того дерева (как в том анекдоте). Затем—о каждом отдельном листочке. И, пожалуй, даже ветви он не сможет завершить осмыслять—их будет слишком много. Ведь на них есть ещё и пупырышки и кора, и следы бывших, отмерших, отломившихся ветвей. И лист имеет форму. Ту или иную. И прожилки. И цвет. И состоит из клеток. А также хлорофиллы. И как это она работает! И внутри, ещё глубже, там всякие гены и лейкоциты, может быть, и далее—молекулы, тоже сложнейшие существа, и потом атомы, хотя, кажется их уже опять не существует, но есть электроны пожалуй, протоны и даже позитроны, а далее—фотоны и мю-мезоны... Уж не говоря о насекомых, птицах, микроорганизмах...

Вот как кинотрюк из микромира в макромир и обратно—вот так можно думать, а далее взглянуть на проходящего человека, или кошку. Т.е. опять-таки, почему человек ранее не фрустрировался от количества информации? Когда интернета не было? В интернете есть и такая информация, как лист и моё незнание о нём, и такая, как если бы проходящий человек нёс в руках плакат, который я бы успел прочесть, т.е. уже переработанная и сформулированная, скажем—вторичная.

Хотя это очень опасное слово, так как это означает, что есть первичная информация, т.е. такая, «которой не касалась перерабатывающая способность другого человека до меня».

Когда я был маленький, я мечтал положить ногу на место, куда не ступала нога человека. На холмах вокруг Севана я взбирался навстречу ветру и надеялся, что вот именно на это место на пожелтевшей короткой травке нога человеческая ещё не ступала.

Я понимал, что на травку-то в этом году она небось и правда не ступала, но мне хотелось, чтоб она не ступала бы на этот участок мира до меня вообще.

Но в какой его части? В каком слое? В каком срезе? На какой площади? Достаточно ли мне было бы одного квадратного метра «места, куда не ступала нога человека»? Или квадратного куба в метр глубиной? Или также и куба в два метра размерами, так как ведь, хоть и нога не ступала, но, может, рукой он над этим местом взмахнул, проходя мимо его? На дне Севана недавно нашли древний город. Т.е. даже туда когда-то много-много раз ступала нога человека.

Также я хотел придумать персонаж—иноплянетянина—который прилетает и видит только то, что не создано человеческой цивилизацией. То есть самих людей он видит—биологических существ—а вот одежду на них—нет. И здания не видит, а видит, что люди почему-то ходят где-то на уровне пятого этажа. Т.е. он не видит ничего искусственного, а только естественное. Я так и не смог найти выход из этого тупика, так как очень быстро мне стало понятно—и из классической философии, тогда ещё существующей—и из постмореднистической, тогда кристаллизующейся—что нет зазора между искусственным и естественным, что и тело человека обработано веками, тысячелетиями прогресса цивилизации (и руки его такой вот инопланетянин не сможет увидеть в фокусе, так как пальцы его—работа «искусственная» миллионов лет... и кожа...), и животные все стали искусственными, и не только в плане того, что человек следит за большинством из них, но и в плане того, что человек видит их посредством своих глаз.

Т.е. классический «идеализм» философии объединился с «конструктивизмом» и с наукой—физикой, утверждающей, что, пока исследователь не взглянет, в микромире не появится частичка, и, значит, независимо от человеческого взгляда мира нет, а в то же время—людям всего-то около ста тысяч лет, а до того миллионы лет они эволюционировали от обезьян, и непонятно, тогда ктО смотрел на микромир, чтоб он был, и чтобы он развился бы в наш мир, чтобы в нашем мире появились животные, обезъяны, и чтобы мы наконец сэволюционировали из них.

Полный круг. Заколдованный. Парадокс.

То есть если мы—венец творения и созданы природой для самопознания—то почему мы так молоды? Вернее, почему наше измерение времени—даже исторического, уж не говоря биологического—так отлично от природного, уж не говоря от космического? Почему микровремя настолько далеко от мегавремени, и мы сжаты где-то в микровремени (которое на самом деле есть «мидивремя»), хотя наша роль—мегавременная?

А если мы просто случайность, то зачем нам смыслы? Только не надо говорить, что они симулякры, так как я сейчас хочу выпить воды и пью, и это моё присутствие, как сказал бы мёртвый Хайдеггер, пронацистский сукин сын (в пушкинском смысле), есть самое неопровержимое, что у меня есть, и оно удостоверяет, что есть смыслы[4], как, например, захотеть выпить воды и сделать это или даже не делать этого, так как её нет, и умереть от жажды, мучаясь.

Не знаю, заметили ли это философы прошлого или нет, но бездна между «внутримысленным», «логикой» и «внешне-доказанным», эвиденсом заполняется тем простым, на первый взгляд, фактом, что истина—существует, или налична, или присутствует в бытии, на первичном уровне, а ложь, или фальшь, или ошибочность—таковыми являются именно и потому, что не присутствуют на первичном уровне, а только на вторичном. А если что-то мы не знаем, присутствует или нет, то и не знаем, истина это или нет. Тогда это—гипотеза.

Человек по-иному хочет воды, чем волк? Со смыслом? Может себя убедить потерпеть?

Также не надо говорить, что мы именно из-за того, что не знаем смысла, и должнЫ верить в бога—в него можно верить или не верить, и можно не верить, при этом понимая, что многих смыслов мы ещё не знаем, т.е. использовать веру в бога ни как индульгенцию от знания, ни как способ избежать парадоксов, и ни как запрет на задавание трудных вопросов нельзя. Или можно, но мне это неинтересно. Так как я хочу задавать вопросы, чтобы понять, познавая. И это заложено в мою конституцию. И я не думаю, что это симулякр, рефлекс, бессмысленный с точки зрения познания и необходимый для чего-то совершенно другого, того, что знать нам не дано...

А бог, как сказал один парень у Стругацких—лучший способ всё понять, ничего не зная.

Итак, именно как постмореднизм содержался в нашем понимании задолго до его появления—то, что мир конструируем нами социально, и часто—властными дискурсами, или что те дискурсы, которые конструируют мир—властные, и заглушают остальные и начинают с ними бороться, и что мир это борьба дискурсов—точно также как компьютер содержался в наших мечтах задолго до своего появления, или как самолёт, или как подводная лодка—точно также и интернет содержался в нашем мозгу с тех самых пор, как человек говорит—а это его свойство, бесспорно, бессмысленно, если он не выражает и понимает смыслы, и он их выражает и понимает.

Так как это свойство, можно сказать, главное, то можно бы сказать, что и язык, слова, а следовательно—словесные тексты—самое главное, и как бы их ни нишировали, как бы ни заменяли другими знаковыми системами, как бы ни смешивали с ними—язык—и его последствия—остаются главным жанром постижения смыслов. Действительно, чтобы задуматься о листе дерева, необходимо его назвать, «затем» увидеть и назвать его прожилки, «затем» задуматься о его цвете, отличающем его от цвета других листьев и похожего на цвет третьих, быть может... «Затем» положить его в контекст других слов, интертекстуализовать... Увидеть что-то—значит начать это осмыслять. Именно поэтому слушать и слышать имеют разные смыслы-значения, также, как смотреть и видеть.

И даже если не найти слов, то строить своё задумие вокруг уже найденных, и иногда придумывать новые, которые то ли сохранятся, то ли нет, но помогли в данный момент, торча, как оглобля, хотя и существующие слова часто таковы.

Итак, есть центровой—эксплицитный язык, и всё вокруг него—ощущения, восприятия, или же есть мир—космос—ощущений, восприятий, постижений, и только та его часть, даже если периферийная, которая эксплицирована в языковые понятия, присутствует в светлом поле нашего сознания, проникая также в серую зону и постепенно теряясь, растворяясь во мгле тёмной материи. (Когда мы говорим мы—в данном случае—это минимум всё человечество, если не все существа, умеющие смыслить. Т.е. нам—отдельным—может казаться, что зона-то серая, а на самом деле она в рамках всех, умеющих смыслить, уже и не серая).

Но достаточно повернуть в эту сторону смысалку—и тут же, как светом озарённая, эта «серая» часть станет эксплицированной, начнёт постепенно освещаться, даже если ты не знаешь, как она действует и как её назвать, и поэтому называешь «незнамым».

Возникает вопрос—зачем тогда неязыковая информация—а таковую, для простоты, обозначим как смотровую и слуховую неязыковую. Итак, мы здесь не будем называть языком ничего, кроме той части языка, которая напрямую связана с нашим физическим языком, который двигается незаметно, даже когда мы говорим в уме, или даже если нет, то в уме включаются те же лампочки, когда мы говорим в нём, в этом уме своём, которые включаются, когда мы говорим громко.

А вот смотровая информация тогда—или визуальная семиотическая система—это всё остальное. Интересно, что алфавит его форм не зафиксирован и не осознан так же хорошо, как алфавит форм языка[5].

Слуховая же информация типа шума или музыки—тоже отдельное дело. В случае слуховой мы имеем семь нот. В случае смотровой—семь красок и несколько форм: точка, линия, окружность, треугольник, четырёхугольник-прямоугольник, квадрат, зигзаг и т.д. (угадайте, какая из этих форм вторична, не «буква», а «буквосочетание»)).

Но всё кажется сложнее, так как иконические знаки—от египетских иероглифов до эффекта кино—выставляют свою амбицию тоже быть каким-то дополнительным алфавитом, или хотя бы лексикой, что ли? Неужели аналогия невозможна? Слово по-другому комбинирует форму и содержание, нежели алфавиты смотровой и несловесно-слуховой? Язык есть необходимое условие алфавитизации двух других алфавитов?

Я намеренно для простоты оставляю в стороне проблему языков ощущений, касаний и обоняний. К примеру, точечное касание могло бы отнестись к алфавиту ощущений (в более прямом смысле этого слова), а, скажем, запахи вообще всегда сложносоставные, и успех «Парфюмера» можно также объяснить тем, что запах женщины, мамы, девушки необходимо так или иначе должен войти, наверное, в алфавит обонятельный, также, как запах свежайшего дерьма, причём в случае собственного он будет отличным от чужого, как в случае с мамой, так и с дерьмом. Но оставим эту линию рассуждения другим...

Слово по-другому комбинирует форму и содержание и, к тому же, язык является необходимым составляющим любого визуального или слухового текста в случае, если мы желаем вывести его из серой зоны в светлое поле (как бы мы ни ненавидели интерпретации—см. филиппики Сюзан Зонтаг по этому поводу).

Просто мы многое можем держать в серой зоне, скажем, любование лицом (не называя его лицом, рассматривая глаза, но не называя их таковыми, и т.д.) или музыку (скажем, слушая мелодию Битлз без слов и не ассоциируя эту мелодию ни с какими словами, а уж тем более какую-нибудь симфонию).

Хотя достаточно маленького усилия—и хоть какая-то часть, хотя бы поверхностно, и того, и другого, перейдёт в эксплицит (а значит, словесный), просто с разными последствиями.

Узнав, что слово «стол» означает ту штуку, которую оно означает, мы получаем намного более прагматичную и, где-то, однозначную информацию, чем почувствовав, узнав или предположив, что какая-то симфония—«героическая», или что данная музыкальная фраза «вызывает грусть». Ведь только словами можно договориться о чём-то...

Хотя нет. Что-то можно сделать словами, договариваясь, т.е. приходя к согласию с кем-то ещё, чего нельзя сделать без них, но это что-то очень трудноуловимо, так как можно договориться словами, но якобы, с одной стороны, а можно—без слов, музыкой, формой, картиной, касанием—и всерьёз...

Договориться, согласиться, согласовать можно только смыслами. Да ли? Опять-таки: можно пребывать также и в бессмысленном и во внесмысленном согласии. Если весь мир—гармония, даже в своей жестокости, то мы пребываем во внесмысленном согласии со всем, а значит, и с другими такими же «нами». Именно нарушение этой «гармонии» «как если бы меня тут не было» вызывает необходимость в экспликации смыслов—когда «моя» «идентичность» возникает и, то ли обманываясь, то ли даже сознавая ограниченность своего «микровремени», пытается как-то повлиять, способствовать, по «моему» мнению, важному развитию мира, несмотря на эту ограниченность, преувеличивая значимость собственной самости, идентичности, и для этого влияния ей необходимо эксплицитное согласие другой идентичности[6].

Итак, слово, несмотря на его количество, элитарно: оно существует осмысленным только в рамках понятия большого проекта[7]. Все остальные слова—пока не осмысленны—мишура, словарь, необходимые потенции. Но как же тогда бессловесные знаки? Какую роль они начинают играть, когда мир затопляется ими, вторичными (несмотря на неправомерность этого термина), дигитальными? Шум, музыка и, пока нет ещё обонятельно-касательного виртуального мира (скоро будет)—только лишь виза визуальная?

Вычленив их алфавит, можно вычленить их лексику и затем, тогда, создать их поисковик. Он будет вначале таким же, пожалуй, кривым и косым, как и поиск смыслов посредством поиска словесных форм, особенно в начале мира интернета, лет эдак двадцать назад. Вначале будет плохо работать, костыли будут выпирать, затем, по степени того, как человечество усовершенствует эти новые лексики—всё лучше, к тому же человечество привыкнет ими оперировать, как привыкает к словесным поисковикам... Где по форме ищется содержание, что всегда опасно, но, учась, интернет постепенно эту опасность преодолевает, при наличии малой части формы выдавая более или менее правильное её содержание с контекстом... Пишешь «карапуз» —и первым выходит словарь или википедия, но если ты не их хотел, посмотри далее вниз по списку... Наловчившись, ты сможешь очень многое так находить...

Поисковик бессловесного, т.е. визуального и шума и музыки, это—первая задача современности. Вторая—это создание поисковика смыслов, чего-то вроде автоматизированной «игры в бисер», несмотря на всё противодействие, которое эта идея вызовет и теперь, среди тех, кто боится, что интернет манипулирует нами.

А разве наши дети не манипулируемы? Но человек, как говорил Максим Горький, не есть результат манипуляций им, а есть результат сопротивления этим манипуляциям, преодоления их.

И когда-нибудь вскоре эта работа уже будет осуществлена—вначале криво и косо, неумело, неловко, как и всё, что осуществляется вначале, после того, как люди договорились, что это нужно, так как это имеет смысл... Это неизбежно...

Этот, второй поисковик будет определяться не по отношению к формам языка, а к смыслам, а вот кАк они будут задаваться, вдиктовываться в него—вОт вопрос. Первый и второй связаны, наверное.

Если и когда первый будет, можно будет, набрав в нём или продиктовав ему слово «королевство», получить не просто все кусочки текстов, к этому слову относящиеся, но и все кусочки музык и шумов, а также виз, визуализаций, к этому слову относящихся... А затем придётся придумать алфавит—и, соответственно, словарь—смыслов, систематизирующихся не через языковую форму, а как-то иначе, как «корневые» или «матричные» «концепты» (но не в их словесной оболочке...). А как? Будем думать, - закончил профессор, криво усмехнулся и отложил в сторону несессэр, который до этого держал в руке и взвешивал, иногда энергично, в такт своим уверенным словам, подбрасывая вверх и ловя большим и указательным пальцем своей руки, напоминающей клешню, так как других пальцев на ней не было.

- И это всё? И что же? Как же с проблемой информационных могил? – спросил несколько разочарованный ученик.

- Преодолеем этот ухаб, поедем дальше, - весело ответил профессор. – Как говорили та же Сюзан Зонтаг и многие другие, если обнаружена проблема, мешающая разрешению проблемы, то это уже существенный шаг к разрешению проблемы. Хотя она—и я—не любила/не люблю афоризмов. Но создавала/создаю их. Впрочем, если считать их не омертвлением бытия, не остановкой, а вехой на пути осмысления, которую можно использовать, чтоб двигаться дальше—их тоже можно оправдать. Человечество движется вперёд, как ледокол, ломая и кроша неоформленные смыслы и бессмысленные формочки, и оставляя за собой шлейф нового каллейдоскопа, мозаики, сшивая смыслы и формы друг с другом несколько произвольненько и волюнтаристичненько, однако неостановимо.

Тбилиси-Ереван

[1] См. также эссе про Сурикова: http://www.liveinternet.ru/users/vl866911/post356718747/#  и всю алгебру совести Лефевра.

[2] Не забудем также тут же, что словарь диктует нам смысл, т.е. значение диктует смысл, поэтому в интерпретации того или иного слова образованный со слабой волей человек—ребёнок-отличник лет десяти—может оказаться менее «творческим» при интерпретации смыслов-значений слова, чем «дикарь»: Маугли или ребёнок лет трёх, который пока ещё свободен от социально-культурного диктата словарных значений. Именно поэтому дети создают такие творческие слова и сочетания, и их интепретации. Последний случай: бацаножка (от армянского слова «бац»: открытый); գոհելвместо գովել (в армянском գոհ - довольный, գովք – похвала. Ребёнок пересоздаёт слово «похвала» через близкозвучащий корень смысла «быть кем-то довольным». Причём не исключено, что по форме-происхождению эти два слова связаны—вглубине веков истории это мог быть и один корень).

[3] Есть такой мнемонический закон: легче вспомнить, куда положил вещь вне контекста, если вспомнить контекст. Легче вспомнить искомое слово, если вспомнить контекст, в котором оно употребляется. Легче запомнить «смысл» (значение) слова, если запомнить контекст, в котором он употреблялся. Это подтверждено недавними исследованиями детской речи: оказывается, они вначале лучше запоминают и воссоздают слова, которые слышали в определённой точке координат в своём пространстве. К примеру: ребёнок начинает чаще произносить слово «банан», так как оно чаще произносилось на кухне около холодильника. Этот феномен понятен и отмечен мною ещё лет 25 назад в моей теории соположения знаковых систем, т.е. чем больше знаков из различных знаковых систем помогают поддержке, поддерживают смысл, тем легче его и запомнить (епервести в «значение»). Более того, в «правильном» месте слово с совершенно иным значением (или без значения) может быть использовано-понято «правильно». Этим и объясняется феномен того, что даже при питенуца глыснах или тунаципе голсахныс смысл всё равно можно часто понять (чем больше известный контекст—тем легче: первые два слова труднее понять, чем все четыре вместе, ибо грамматический контекст и смысл фразы подсказывают, в чём смысл этих слов, чем больше фраза развёртывается), а в некоторых языках (типа английского)—это и легко. К примеру, в армянском, записывая лекции, я придумал сам для себя скоропись, используя которую, просто опускал все ненужные согласные, и затем всё равно легко мог прочесть и понять записанное: սցլստկնմեծհղփխությնըհղթնկբերեցբլրպրլտրներին (обратим внимание, что не все гласные можно пропустить, чтобы легко понять написанное, но многие). Итак: двустворчатый корпускул стоял в углу комнаты, его крыша чуть не достигала потолка, и я хранил в нём вещи. В одной его половине было пять полок, а в другой я развешивал свои костюмы на вешалках. Легко сделать вывод, что корпускул есть нечто вроде шкафа.

[4] Как видим, смыслы я напрямую связываю с волей и действием, прагматикой, выводя их из сугубо самоцентрализованно-семиотической плоскости, распредмечивая.

[5] Продолжая мысль Лотмана, я много раз в других местах говорил о различии между иконическим знаком, ограничивающим воображение, и неиконическим, поэтому здесь это опускаю, но всё данное рассуждение, естесс-но, имеет это различие в виду. В последнее время эта идея часто попадается-повторяется в статьях, посвящённых проблемам образования—в связи с проблемой смыслообразования, именно и рассматриваемой тут.

[6] Об этом нарушении гармонии хорошо говорил Мамардашвили: когда встаёшь с кресла, услышав звук, а когда хочешь сесть—видишь, что ты сам уже в нём сидишь. Это несовпадение смысла жизни, представляемого тобою по самой «идее» твоего рождения-существования, с реалиями реальной жизни и тем, чтО она тебе предлагает чаще всего—и есть нарушение этой гармонии и причина, почему человек хочет понять мир и изменить его.

[7] Вкратце большой проект—это желание человека понять мир и изменить его, развивая (см. предыдущую сноску).

14:01 Октябрь 24, 2015