О «Пролегоменах» Канта

19 августа 2014 г., 10.42 утра

Итак, Кант пытается разобраться в самой возможности метафизики. Я тут буду его перефразировать—ибо мне кажется, именно этого сегодня не хватает—поняв его, понять, но в новых, свежих терминах, в новом, своём, современном языке. Он говорит, что есть условия, которые необходимы, чтобы метафизика была возможной. В его терминологии метафизика—это понятие, понимание сути вещей, т.е. того, почему мир таков, каков он есть, и как к нему относиться, а следовательно и—как его изменять и развивать. Метафизика (или философия, в некотором смысле)—главное, обобщённое знание, знание законов, на которых строится мир, или даже жизнемир. И вот, он, отметив, что Юм выразил одну часть проблемы (необходимого условия для метафизики), её формулирует в следующей терминологии:

Есть суждения аналитические и синтетические, говорит Кант. Аналитические для него это те, внутри которых уже содержится знание об их составных частях, т.е. их можно расчленить—и всё станет ясно, станет ясно, из чего они состоят, что они сообщают, о чём они. К примеру, «Равнобедреннвый треугольник—это треугольник, у коорого две стороны равны друг другу». Или: «Пушистый кот—это кот, шерсть которого пушится, т.е. она более пушистая, чем шерсть многих других котов (, хотя неизвестно, больше ли пушистых котов или непушистых)». В тих примерах есть нечто тавтологическое. И действительно: нам (в идеале) не нужно нового знания, чтобы объяснить, что такое «равнобедренный треугольник» или «пушистый кот»: знание того, что такое эти два понятия—содержится внутри них, оно вычленяемо из них самих, достаточно только нам владеть понятиями, терминами, знать, что такое «треугольник», «равнобедренный», «пушистый» и т.д.

Знание об этом может быть результатом как «чистого созерцания» (априорным), так и опыта, эмпирическим, эксперимента. К примеру, знание о пушистом коте можно вычленить эмпирически-путём, скажем, сравнения длины и густоты его шерсти с шерстью других котов (данных). Знание о бёдрах треугольника тоже может быть как результатом эмпирическим, так и «созерцательным». При этом Кант ввводит понятие «созерцания», как если бы созерцание не приводило к эмпирическому знанию. Он имеет в виду что-то вроде следующего: при созерцании опыта не ставится, и не все случаи изучаются, а делается общий вывод из какого-то «облака», которым мы обладаем, создающего предпосылки для предположения, что наш вывод верен, даже если он не основан на эмпирическом наблюдении или изучении (измерении). Именно обсуждению этого «облака», в широком смысле, и посвящено произведение Канта, это и есть тема его центрального мышления здесь и в некоторых других произведениях.

Это «облако» позволяет делать нам априорные суждения, т.е. суждения, не основанные на опыте, суждения «до опыта». Возникает интересный вопрос (у меня): а можно ли считать априорными те суждения, которые основаны на ссылке к авторитету? Ведь можно не обладать факультетами, которые позволяют делать априорные суждения, и просто положиться на предыдущее знание—а это тоже опыт, но не «свой»--скажем, на авторитет родителей, учителей и т.д. И тогда ошибочное знание может получить статус априорного. Что и происходит в мире часто.

Таким образом, в одном смысле понятие «априорного» уже спорно. Но возьмём его так, как предполагает Кант: «в чистом виде», без проблемы социализации. Кант, к примеру, считает, что всё математическое и геометрическое знание—априорно. Его аргумент, утверждающий это—остроумен: ведь никто не возьмётся мерить ВСЕ равнобедренные треугольники, чтобы убедиться, что две их стороны всегда равны друг другу. Т.е. эксперимент здесь невозможен. Никто не возьмётся прибавлять ВСЕ числа «2» друг к другу, чтобы убедиться, что их сумма всегда равна четырём.

Но продолжим ставит его пробему: итак, есть априорные и апостериорные аналитические суждения. С ним всё в порядке. Но Кант вводит ещё одну категорию, тип суждений: синтетические суждения. Это, говорит он, те самые, которые подвигают знание вперёд на самом деле (ведь в случае аналитических оно уже заключалось в них самих). Синтетические суждения—те, в которых действительно возникает новое утверждение. К примеру, «Человек принадлежит к классу млекопитающих». Этого понятия («класс млекопитающих») не содержалось в понятии «человек». Правда, можно сказать, что человек—млекопитающее, и утверждать, что это—аналитическое суждение, так как человек питается в детстве молоком, и это его свойство заключено в самом понятии «человек». Хорошо. Но всё же «класс млекопитающих», даже в самом общем виде—понятие, не следующее из данного только одного человека. Естественно, что такое синтетическое утверждение—апостериорно: оно соновано на опыте, на классификации, на развитии науки. И при этом оно спорно,  в том смысле, что принятие этого понятия зависит от того, согласен ли исследователь, что человек в целом родственен животным. Если же исследователь придерживается других мнения, скажем, что человек—частично родственен животным (что неоспоримо), но человеком его сделало нечто, ставшее его частью, пришедшее извне (от бога ли, или, скажем, от инопланетной цивилизации), то, может, вышеприведённое утверждение следовало квалийицировать: «Ничто не опровергает утверждения, что физически-материальная часть организма человека, данная нам в нашем восприятии, принадлежит к тому же классу, что и физически-материальная часть организмов тех животных, которых мы назвали млекопитающими». Но как бы то ни было, это остаётся суждением, по Канту, синтетическим. К примеру, суждение «все люди смертны» менее синтетично, ибо, скажем, в армянском слова «человек» (мард) и смерть—однокоренные. Т.е. это тавтология, или аналитическое суждение—хотя бы для некоторых типов мышления.

С синтетическими апостериорными суждениями «всё ясно»: они есть результат изучения, исследования, опыта, эксперимента, они эмпиричны. Их уже, в духе рассмотренного нами выше примера, необходимо подвергать критике в рамках методологии науки, с тем, чтобы установить, утверждают ли они истину про факт, про явление, или нет. Т.е. тут приходит необходимость эпохи Поппера.

Но Кант задаётся вопросом: а возможны ли синтетические априорные суждения? И он говорит, что только если таковые возможны, только тогда и метафизика возможна. Ибо для получения нового знания по тем случаям, для которых у нас нет возможности накопления опыта, наблюдения, нам необходима возможность. Нам необходимы средство, способ, талант, способность подвигать вперёд знание о вещах ненаблюдаемых, иначе мы не в состоянии будем понять жизнемир всерьёз. Это и есть проблема чистого мышления, или чистого разума, по Канту.

Кант считает, что такие суждения возможны. И он считает, что они наличны, к примеру, в геометрии и математике. В таком случае пример о равнобедренном треугольнике, приведённый нами выше, быть может, относится не совсем к аналитическим, но более к синтетическим суждениям. Хотя можно обойтись и без него, пытаясь понять, что такое синтетические априорные суждения. К примеру, таковыми, наверное, были бы «Человек есть существо умнейшее», или «Данный человек—великий шахматист» (если бы они были высказаны априорно, не на основе опыта, и, тем более, оказались верными). В математике есть много таких суждений, и они оказываются верными, к примеру, «сумма углов всех треугольников равна 180 градусам», или «умножение двух чисел друг на друга всегда даёт некое число, которое можно делить». Ничто в нашем конкретном исследовательском опыте не даёт возможности подтвердить это, но это есть закон. Такова также, скажем, Великая Тееорема Ферма—хоть и недоказанная, она подтверждается для каждого отдельно взятого случая (что а в любой степени выше двух плюс б в такой же степени не равны ц в такой же степени).

Итак, чистые математика и геометрия строятся во многом на синтетических априорных утверждениях. А значит, раз такое возможно, то и возможно синтетическое априорное суждение о строении жизнемира.

Тут Кант объясняет понятие «созерцания», связывая его с «чувственным», а «суждение»--с рациональным, разумом и рассудком, с мышлением. По Канту, созерцание есть чувственное. Но почему он считает чувственное априорным, и считает ли любое чувственное априорным, остаётся пока непонятным. Он далее утверждает, что чувственное созерцание «форм», или созерцание «чувственных форм», и есть то, что даёт возможность для синтетических априорных суждений. Что это такое, созерцание чувственных форм, по Канту? Это созерцание некоторых форм, которые и определяют, как явление постигается человеком. Таковыми формами, делающими возможными геометрию и математику, Кант считает понятия «пространства» и «времени» (первое необходимо геометрии, а второе—математике, или даже, ыбть может, второе есть «пространство» математики). Но есть куча других «чувственных форм». К примеру, понятия тепла, цвета, вкуса и т.д. Тут Кант пускается в рассуждения о том, что, с одной стороны, такие чувственные формы не принадлежат к самим объектам (вещам). Он говорит, что абсурдно предполагать, что градус тепла данной вещи есть свойство данной вещи: оно есть свойство нашей с этой вещью интеракции—когда мы чувствуем или измеряем градус его тепла. То же и о цвете или вкусе. С другой стороны, но пытается утверждать, что он не идеалист, так как, в его формулировке, идеалист—тот, который считает, что внешний, объективный жизнемир непознаваем, ибо создан из мышления мыслящих людей. А он ничего не утверждает пока что про вещи в себе—он только утверждает, что познаваемы не они, а их явления—данные нам в чувственном созерцании, которое возможно благодаря тому, что у нас есть способы, формы его восприятия.

Естественно, эта логика позволяет проникнуть в трансцендентное—т.е. изучать его постольку, поскольку оно дано нам в явлениях чувственных форм. Эти формы, фактически, есть система понятий, внутрь которой мы можем положить любую вещь в себе, как бы погрузить её в карту этих понятий, и, изучая те явления, которые возникнут, делать выводы про эту вещь, однако постоянно имея в виду, что мы делаем выводы не про её свойства в себе, а про её явления нам. На данном этапе самое спорное—это то, что свойства, нами созерцаемые благодаря нашим трансцендентальным понятиям (чувственным формам, априори нам данным)—не есть свойства самой вещи. К примеру, если «вещь» кусается, мяукает и царапается, пьёт молоко, родилось неделю назад, имеет хвост и покрыто шерстью—мы можем делать вывод, что эта вещь дана нам в явлении котёнка, но можем ли мы делать вывод, что она сама по себе есть котёнок? Есть ли то, что она мяукает, её свойство, или свойство явления её нам, данное благодаря тому, что у нас есть трансцендентная форма восприятия мяуканья (способность различать тона звуковой гаммы) и свойство слуха, благодаря которому эта форма становится информационно-несущей?

Кант говорит, что любой треугольник, полностью подобный другому, заменим этим другим. Между тем, треугольник, взятый из физического мира, незаменим никаким другим, даже если его свойства (размеры, углы) совпадают со свойствами этого другого. Естественно, в этом, как и во всех его рассуждениях про математику и геометрию, возникает необходимость введения понятия абстракции и отличения его от понятия конкретики. Но он пока ещё этого не делает. Он берёт треугольник, как если бы это была вещь, да только вещь странная, с определёнными свойствами—а именно со свойством позволять построение априорных синтетических суждений про него. При этом он выводит априорность понятия пространства—как чувственной формы геометрических явлений—из того, что только три линии можно провести из одной точки, если одни ложны отстоять друг от друга на девяносто градусов. Таким образом, он не в состоянии, на данном этапе, предложить понятия многомерного пространства—именно потому, что он ограничивает понятие абстракции, не углубляется в его свойства, хотя и упоминает—в негативном, пожалуй ключе—воображение. Такие устаревшие примеры в его рассуждениях попадаются иногда. Но будем брать то у него, что важно и может иметь смысл и применение, ибо дополнить арсенал чистого мышления ещё чем-то, кроме аристотелевской логики и других логик, и формул математики—важно. Система чувственных априорных форм—из которых он затем выведет свои категории—есть такое важное. Но оно требует дальнейшего подробного анализа, чтобы, во-первых, не упрощать, а во-вторых—не впасть в ошибки.

Другая проблема, выраженная в данном куске: почему же чувственное созерцание не есть опыт (апостериоричность)? Почему не предположить, что формы его в своё время тоже возникли на основе опыта, проб и ошибок? Ведь может же оказаться, что пространство и правда не может быть, физически, более чем трёхмерным? Более того: а что есть опыт, апостериоричность, если не чувственное созерцание? Уж не считает ли Кант только возможности аристотелевской или даже чуть более развитой логики—возможностями опыта? Т.е не считает ли он, что апостериоричность, основанная на эмпирике, равна установлению истинности или ложности суждений? Потому что ведь эмпирика именно и построена на нашем чувственном восприятии явлений, феноменов? И даже пример с трёхмерным пространством—да, мы не можем рассмотреть ВСЕ случаи трёх линий из одной точки, чтобы установить, можно ли провести больше чем три, если расстояние между ними должно быть равно девяноста градусам—но мы ведь должны были рассмотреть хотя бы один или два таких случая, чтобы затем обобщить именно на основе обобщений, присущих абстрактному мышлению, абстрактному вокабулярию, нежели каким-то только и данным, что чувственным формам? Ведь и теорему Ферма можно изложить от обратного, что есть такие случаи, где а в энной степени плюс бэ в энной степени равно ц в энной степени, где эн—больше двух? Т.е. эмпирика и чувственное созерцание—одно и то же, они связаны кровными узами, и отрицать это—бессмыслица!

14:27 Сентябрь 02, 2014